В центре комнаты прямоугольный обеденный стол на 6-8 персон, покрытый льняной скатертью. Стол выполнен из дерева в конце XIX века, он опирается на четыре резные ножки-балясины. На столе столовые приборы: стакан в металлическом подстаканнике, чайные ложки, граненые рюмки и сифон в металлической сеточке начала ХХ века.

Об этом сифоне Борис Пастернак написал одну строчку – послание Фанни Николаевне: «на память о наших дивных вечерах за сифоном». Возможно, наливая газировку в стаканы, Пастернак мог рассказывать Фанни о своем замечательном дедушке Исидоре Кауфмане, который жил в Одессе и имел завод по производству сатураторов – приборов для получения газированной воды.

Вокруг стола венские стулья, на один из которых наброшена мягкая коричневая шаль с кистями, создающая атмосферу присутствия Фанни Збарской, которой Б. Пастернак посвятил стихотворение «Из марбургских воспоминаний, написанное 10 мая 1916 г., и стихотворение «На пароходе» от 17 мая 1916 г.

Другим смысловым центром является пианино немецкой фирмы «E.D.Seiler», инструмент нач. ХХ века. Пастернак по приезде во Всеволодо-Вильву возобновил занятия музыкой, предполагал вернуться к ней профессионально.

Сегодня можно представить, как уютно было в гостиной по вечерам, когда собирались жильцы и гости дома. Звучала музыка, велись беседы, поэт читал стихи...

Восточная стена комнаты украшена черно-белыми фотографиями – они были сделаны весной 1916 года во дворе Дома управляющего на фотоаппарат фирмы Кодак, который родители Бориса Пастернака подарили Борису Збарскому в знак благодарности за радушный прием,

На первой фотографии мы видим двух молодых мужчин: Борис Збарский в черных кожаных штанах на подтяжках и черной рубашке и Борис Пастернак в белой рубахе-косоворотке, подпоясанной черным ремнем, в толстых штанах и валенках. Борис Збарский – молодой ученый-химик, был управляющим химическими заводами Зинаиды Григорьевны Морозовой (вдовы Саввы Морозова). Он вступил в права управляющего осенью 1915 года, приехал во Всеволодо-Вильву с женой Фанни Николаевной, двухлетним сыном Ильей.

По просьбе своей жены он пригласил на заводы «интересного человека» –Бориса Пастернака, который с января по июнь 1916 года работал здесь в должности конторщика и кассира.

Два Бориса стоят у молодого кедра, на котором сушатся ботинки Пастернака. Кедр на фотографии имеет высоту не более 4-х метров. Сегодня это величественное дерево во дворе дома высотой более 20 метров. Кедр у Дома Пастернака – это Живой памятник природы Всероссийского значения, его возраст более 130 лет, высота около 20 метров.

На другой фотографии мы видим Бориса Пастернака на веранде дома: он сидит на венском стуле, в сером вязаном свитере, темных брюках и ботинках с высокой шнуровкой. Фигура устремлена вперед, нога закинута на ногу, волнистые волосы зачесаны, взгляд устремлен в будущее. Пройдут годы, и Борис Пастернак назовёт пребывание в этом доме «одним из лучших времён своей жизни».

И еще одна замечательная фотография – Пастернак верхом на коне, а уздечку держит хозяйка дома – Фанни Збарская. Этот конь – сивый мерин Лев. Чтобы преодолевать большие расстояния необходимо было научиться верховой езде. А здесь у Пастернака были проблемы. Дело в том, что в возрасте 13 лет он отправился с сельскими ребятами купать лошадей, ночью. Табун стремительно понесся к реке, лошадь сбросила Бориса, его нога была сломана в бедре и срослась с укорочением. До приезда во Всеволодо-Вильву Пастернак не подходил к коню. А здесь необходимо было обучиться верховой езде, иначе нельзя – это был основной способ передвижения между заводами. И он справился с этой задачей и полюбил езду верхом – бывало в день он наматывал по 50 верст, ездил с поручениями в Кизел, в Луньевку, на Иваку. Об этом он с гордостью писал родителям.

Когда разглядываешь эту фотографию, хочется сказать, что она символическая – конь крылатый пегас, источник вдохновения. Пастернак сидит на коне гордо, рука на поясе, папаха набекрень, герой! Действительно это так. Он оседлал коня. И в прямом, и в переносном смысле. Всеволодо-Вильвенская весна помогла ему определиться с призванием, уезжать из Вильвы он будет с убеждением, что его предназначение – литература.